Неточные совпадения
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю
с бала
едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся
утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играет
с самого
утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот
едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!
— Случилось это у них
утром, — продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна. — После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и
ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом, говорят,
с большим аппетитом…
Ужас! Она не додумалась до конца, а торопливо оделась, наняла извозчика и
поехала к мужниной родне, не в Пасху и Рождество, на семейный обед, а
утром рано,
с заботой,
с необычайной речью и вопросом, что делать, и взять у них денег.
Он решил, что до получения положительных известий из деревни он будет видеться
с Ольгой только в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда пришло завтра, он не подумал
с утра начать готовиться
ехать к Ольге.
Поедешь ранним вечером,
Так
утром вместе
с солнышком
Поспеешь на базар.
День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но,
с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он
поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет весь Двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще
с утра понявшая, что
едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой все еще не выходили охотники.
На другое
утро, несмотря на упрашиванья хозяев, Дарья Александровна собралась
ехать. Кучер Левина в своем не новом кафтане и полуямской шляпе, на разномастных лошадях, в коляске
с заплатанными крыльями мрачно и решительно въехал в крытый, усыпанный песком подъезд.
Она
поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек и обдумала план действий. Она приедет рано
утром, в 8 часов, когда Алексей Александрович еще, верно, не вставал. Она будет иметь в руках деньги, которые даст швейцару и лакею,
с тем чтоб они пустили ее, и, не поднимая вуаля, скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить и что ей поручено поставить игрушки у кровати сына. Она не приготовила только тех слов, которые она скажет сыну. Сколько она ни думала об этом, она ничего не могла придумать.
Чувствуя, что примирение было полное, Анна
с утра оживленно принялась за приготовление к отъезду. Хотя и не было решено,
едут ли они в понедельник или во вторник, так как оба вчера уступали один другому, Анна деятельно приготавливалась к отъезду, чувствуя себя теперь совершенно равнодушной к тому, что они уедут днем раньше или позже. Она стояла в своей комнате над открытым сундуком, отбирая вещи, когда он, уже одетый, раньше обыкновенного вошел к ней.
30 сентября показалось
с утра солнце, и, надеясь на погоду, Левин стал решительно готовиться к отъезду. Он велел насыпать пшеницу, послал к купцу приказчика, чтобы взять деньги, и сам
поехал по хозяйству, чтобы сделать последние распоряжения перед отъездом.
Утром был он у жадринского священника; насилу
с ним уговорился; потом
поехал искать свидетелей между соседними помещиками.
На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано
утром поехал к Муромскому, дабы откровенно
с ним объясниться.
На четвертые сутки,
утром, он
ехал с вокзала к себе домой.
В течение недели он приходил аккуратно, как на службу, дважды в день —
утром и вечером — и
с каждым днем становился провинциальнее. Его бесконечные недоумения раздражали Самгина, надоело его волосатое, толстое, малоподвижное лицо и нерешительно спрашивающие, серые глаза. Клим почти обрадовался, когда он заявил, что немедленно должен
ехать в Минск.
— Какой вы смешной, пьяненький! Такой трогательный. Ничего, что я вас привезла к себе? Мне неудобно было
ехать к вам
с вами в четыре часа
утра. Вы спали почти двенадцать часов. Вы не вставайте! Я сейчас принесу вам кофе…
Марина сообщила Самгину, что послезавтра,
утром, решено устроить прогулку в Отрадное, —
поедет она, Лидия, Всеволод Павлович, приглашают и его. Самгин молча поклонился. Она встала, Турчанинов тоже хотел уйти, но Валентин
с неожиданной горячностью начал уговаривать его...
Выпустили Самгина неожиданно и
с какой-то обидной небрежностью:
утром пришел адъютант жандармского управления
с товарищем прокурора, любезно поболтали и ушли, объявив, что вечером он будет свободен, но освободили его через день вечером. Когда он
ехал домой, ему показалось, что улицы необычно многолюдны и в городе шумно так же, как в тюрьме. Дома его встретил доктор Любомудров, он шел по двору в больничном халате, остановился, взглянул на Самгина из-под ладони и закричал...
Город
с утра сердито заворчал и распахнулся, открылись окна домов, двери, ворота, солидные люди
поехали куда-то на собственных лошадях, по улицам зашагали пешеходы
с тростями,
с палками в руках, нахлобучив шляпы и фуражки на глаза, готовые к бою; но к вечеру пронесся слух, что «союзники» собрались на Старой площади, тяжко избили двух евреев и фельдшерицу Личкус, — улицы снова опустели, окна закрылись, город уныло притих.
Сегодня
с утра движение и сборы на фрегате: затеяли свезти на берег команду. Офицеры тоже захотели провести там день, обедать и пить чай. «Где же это они будут обедать? — думал я, — ведь там ни стульев, ни столов», и не знал,
ехать или нет; но и оставаться почти одному на фрегате тоже невесело.
Наконец, 23-го
утром, запалили японские пушки: «А! судно идет!» Которое? Мы волновались. Кто
поехал навстречу, кто влез на марсы, на салинги — смотреть. Уж не англичане ли? Вот одолжат! Нет, это наш транспорт из Шанхая
с письмами, газетами и провизией.
«Теперь не поймаешь ее до
утра, а лошадей нет!» —
с отчаянием сказал Затей. Мне стало жаль его; виноват был один я. «Ну нечего делать, я останусь здесь до рассвета, лошади отдохнут, и мы
поедем», — сказал я.
— Господа, — начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, — я… я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, — я ведь ничего, ничего, — повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. — Я… Я тоже
еду. Я до
утра. Господа, проезжему путешественнику… можно
с вами до
утра? Только до
утра, в последний раз, в этой самой комнате?
— И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического описания всего вашего вчерашнего дня
с самого
утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно
поехали и приехали… и все эти факты…
— Так вы бы так и спросили
с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а
с третьеводнишнего дня,
с самого
утра, тогда и поймете, куда, как и почему я пошел и
поехал. Пошел я, господа, третьего дня
утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило…
До отхода пассажирского поезда,
с которым
ехал Нехлюдов, оставалось два часа. Нехлюдов сначала думал в этот промежуток съездить еще к сестре, но теперь, после впечатлений этого
утра, почувствовал себя до такой степени взволнованным и разбитым, что, сев на диванчик первого класса, совершенно неожиданно почувствовал такую сонливость, что повернулся на бок, положил под щеку ладонь и тотчас же заснул.
В этот день, последний его пребывания в Петербурге, он
с утра поехал на Васильевский остров к Шустовой.
— Ты
ехал к себе, в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь.
С утра пряники! Вот бы Марфеньку туда: и до свадьбы и до пряников охотница. Да войди сюда, не дичись! — сказала она, обращаясь к двери. — Стыдится, что ты застал ее в утреннем неглиже. Выйди, это не чужой — брат.
В Дрездене он
с Кириловым все
утра проводил в галерее — да изредка бывал в театре. Райский торопил Кирилова
ехать дальше, в Голландию, потом в Англию и в Париж. Но Кирилов уперся и в Англию не
поехал.
Так было до воскресенья. А в воскресенье Райский
поехал домой, нашел в шкафе «Освобожденный Иерусалим» в переводе Москотильникова, и забыл об угрозе, и не тронулся
с дивана, наскоро пообедал, опять лег читать до темноты. А в понедельник
утром унес книгу в училище и тайком, торопливо и
с жадностью, дочитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.
Зато на другой день, когда я часов в шесть
утра отворил окно, Англия напомнила о себе: вместо моря и неба, земли и дали была одна сплошная масса неровного серого цвета, из которой лился частый, мелкий дождь,
с той британской настойчивостью, которая вперед говорит: «Если ты думаешь, что я перестану, ты ошибаешься, я не перестану». В семь часов
поехал я под этой душей в Брук Гауз.
Накануне он
с утра поехал с Полежаевым, который тогда был
с своим полком в Москве, — делать покупки, накупил чашек и даже самовар, разных ненужных вещей и, наконец, вина и съестных припасов, то есть пастетов, фаршированных индеек и прочего.
В субботу
утром я
поехал к Гарибальди и, не застав его дома, остался
с Саффи, Гверцони и другими его ждать. Когда он возвратился, толпа посетителей, дожидавшихся в сенях и коридоре, бросилась на него; один храбрый бритт вырвал у него палку, всунул ему в руку другую и
с каким-то азартом повторял...
Лошадей приводили, я
с внутренним удовольствием слушал их жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие в суете кучеров, в спорах людей о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки; в людской огонь горел до самого
утра, и все укладывались, таскали
с места на место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (
ехать всего было около восьмидесяти верст!).
На пароходе я встретил радикального публициста Голиока; он виделся
с Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже телеграфировал, чтоб он
ехал в Соутамтон, где Голиок намерен был его ждать
с Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень хотелось доставить еще в тот же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до
утра). Я предложил мои услуги.
В частном доме не было для меня особой комнаты. Полицмейстер велел до
утра посадить меня в канцелярию. Он сам привел меня туда, бросился на кресла и, устало зевая, бормотал: «Проклятая служба; на скачке был
с трех часов да вот
с вами провозился до
утра, — небось уж четвертый час, а завтра в девять часов
с рапортом
ехать».
— Мы завтра рано
утром едем с тобой, — объявил Василий Назарыч, когда Веревкин пришел в кабинет.
Как Привалов ни откладывал своего визита к Ляховскому,
ехать было все-таки нужно, и в одно прекрасное
утро он отправился к Половодову, чтобы вместе
с ним
ехать к Ляховскому. Половодова не было дома, и Привалов хотел вернуться домой
с спокойной совестью, что на этот раз уж не он виноват.
Этот демон шепнул ему в Летнем саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так надо было следить за ним
с самого
утра и ловить его на каждом шагу, то, узнав, что он не
поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для Рогожина сведением), Рогожин непременно пойдет туда, к тому дому, на Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще
утром честное слово, что «не увидит ее», и что «не затем он в Петербург приехал».
Утром ехал по одной новой железной дороге и часа четыре
с одним
С—м в вагоне проговорил, тут же и познакомился.
На другой день князь по одному неотлагаемому делу целое
утро пробыл в Петербурге. Возвращаясь в Павловск уже в пятом часу пополудни, он сошелся в воксале железной дороги
с Иваном Федоровичем. Тот быстро схватил его за руку, осмотрелся кругом, как бы в испуге, и потащил князя
с собой в вагон первого класса, чтоб
ехать вместе. Он сгорал желанием переговорить о чем-то важном.
Они
поехали сначала берегом вверх, а потом свернули на тропу к косцам. Издали уже напахнуло ароматом свежескошенной травы. Косцы шли пробившеюся широкою линией, взмахивая косами враз. Получался замечательный эффект: косы блестели на солнце, и по всей линии точно вспыхивала синеватая молния, врезывавшаяся в зеленую живую стену высокой травы. Работа началась
с раннего
утра, и несколько десятин уже были покрыты правильными рядами свежей кошенины.
Этот случайный разговор
с писарем подействовал на Галактиона успокоивающим образом. Кажется, ничего особенного не было сказано, а как-то легче на душе. Именно в таком настроении он
поехал на другой день
утром к отцу. По дороге встретился Емельян.
Утром, только что встала
с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась
ехать вместе
с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и
с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна
с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга. Ни слов, ни приветов, одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— А завтра под вечер либо послезавтра
утром поедет она, куда ей надобно,
с нашей Акулиной Егоровной, сродница хозяину-то будет.
— Груня, сряжайся, — сказал Патап Максимыч. — Завтра
утром со мной
поедешь. Ребятишки
с отцом останутся, я буду при болящем, а ты съездишь за Авдотьей Марковной. Так делу быть.
Проходит еще три дня; сестрица продолжает «блажить», но так как матушка решилась молчать, то в доме царствует относительная тишина. На четвертый день
утром она
едет проститься
с дедушкой и
с дядей и объясняет им причину своего внезапного отъезда. Родные одобряют ее. Возвратившись, она перед обедом заходит к отцу и объявляет, что завтра
с утра уезжает в Малиновец
с дочерью, а за ним и за прочими вышлет лошадей через неделю.
На другой день, в понедельник, к десяти часам
утра, почти все жильцы дома бывшего мадам Шайбес, а теперь Эммы Эдуардовны Тицнер,
поехали на извозчиках в центр города, к анатомическому театру, — все, кроме дальновидной, многоопытной Генриетты, трусливой и бесчувственной Нинки и слабоумной Пашки, которая вот уже два дня как ни вставала
с постели, молчала и на обращенные к ней вопросы отвечала блаженной, идиотской улыбкой и каким-то невнятным животным мычанием.
Ранним
утром, еще летнее солнце в полдерево стояло, все пошли-поехали на кладбище. А там Настина могилка свежим изумрудным дерном покрыта и цветики на ней алеют. А кругом земля выровнена, утоптана, белоснежным речным песком усыпана. Первыми на кладбище пришли Матренушка
с канонницей Евпраксеей, принесли они кутью, кацею
с горячими углями да восковые свечи.